...Они умоляли меня их не выдавать немецким
властям и тайком провести до границы Святой горы. Договорились, что утром  я их  провожу  и покажу дорогу. Но поутру они сделали один шаг, который им мог стоить жизни. Они заглянули к заутрене в здешнюю церковь и смешались с тесностоявшим  народом.  Они  стояли,  окутанные  ладаном,  и  слушали  пение  на греческом  языке. И вот, хотя выдать свое негреческое происхождение и запеть по-сербски было равно самоубийству, один из них, тот самый, старший по чину,
не выдержал. Он дал волю своему прекрасному голосу,  от  которого  в  церкви погасли свечи и изменились ароматы. Он стоял у самого входа, и от его пения, раздававшегося  со  стороны,  всем  стало  казаться, что церковь стоит не на
месте, надо бы ее передвинуть. Теперь вся деревня  знала,  что  на  заутрене кто-то пел по-сербски. Боясь, что кто-нибудь их выдаст оккупационным властям, я  спешно  проводила  всех  троих  до  Афонских гор. Дальше идти я с ними не
могла. Ведь там, куда вы идете, женщин не пускают...

          /Милорад Павич. Пейзаж, нарисованный чаем/