СОСЕДСКИЙ РЕБЕНОК
     
      Соседский мальчик дефективен, так как мать
      При семерых уже исчадьях в той клоаке
      Пилюль налопалась или свихнулась в браке
      И вот – еще один: урод ни дать ни взять.
     
      Сестре двенадцать. Ангел писаный, она
      Сидит с уродцем этим кротко, как святая.
      Он ручкой машет: – Чао, чао! – повторяя,
      Как итальянец. А она как день ясна.
     
      И от мадонны этой злость кипит моя.
      Дуреха, знает ли, что все не так-то просто,
      Чтоб оправдать или не оправдать уродства:
      Кошмар судьбы или паскудство бытия?!
     
      И что: петля иль воля эта красота?
      Благословенье ли? – Доверимся надежде,
      Что и прекрасного коснется мудрость – прежде,
      Чем в щель засвищет мировая пустота.
     
      Пусть венчик радости твоей – ориентир
      Здесь, где империи крошатся и светила.
      Я улыбаюсь: – Чао, чао! – через силу
      И говорю, махнув рукою: – Это мир.
     
      Перевод О. Чухонцева.
     
     
      ТАБЛИЦА УМНОЖЕНИЯ
     
      Если белка в Рокфеллер-центре была в
      Миллион раз больше, и завалить бы
      Ее во мрак, и паровым катком высотой по
      Пояс богу и тяжелым, как
      Скалистые горы, раскатать, словно бумагу, и
      Не разбить ни одной чертовой лампочки, и
      Они бы все сияли во тьме,– было бы именно так, но
     
      За огнями темно, и как-то ночью, зимой, я
      Стоял у пирса на Кони-Айленд, а в это время
      Пустая тьма выла собакой, хотя не было ветра, и
      Далеко внизу фонарик (фараона, наверно) резво вилял по
      Закрытым витринам и вдруг
      Погас. Звезды были мелкие и белые, и я
      Слушал, как море мирно сосало кладку пирса – так,
      Будто старуха цыкает зубом во тьме, ложась спать.
     
      ДС-8 клюет носом, и в тот же миг
      Человек, сидящий рядом, довольно внятно приступает к
      Декламации таблицы умножения.
                                                               А далеко внизу
      Отдельные огни пульсируют, как нервные окончания.
      Внизу у меня есть друзья. Их жизни – странной формы,–
      Будто яйца, разбрызганные по кухонному столу. Их
      Жизни сверкают, как масляные пятна на темной воде.
      Полагаю, я
     
      Их люблю. Где-то в комнате все еще звонит телефон.
     
      Перевод П. Грушко.
     
     
      МИР – ЭТО ПРИТЧА
     
      Я должен спешить. Я должен нестись
      Куда-нибудь, где тебя нет и где
      Не будет тебя никогда. Я должен
      Куда-то отправиться, где Ничто
      Реально, в силу того, что только
      Ничто есть реальность и сверх того
      Есть море света. Мир – это притча,
      И мы – ее смысл. Поток машин
      Свою беготню начинает, и смысл
      В кишках моих расцветает, словно
      Бегония, этого я не решаюсь
      Назвать по имени.– О водитель!
      Тот свет догони ради бога, ибо
     
      Приходит время, когда мы все хотим начать новую жизнь.
      Все мифологии с этим согласны.
     
      Перевод О. Чухонцева.
     
     
     
      ORIGINAL SIN: A SHORT STORY
     
      Nodding, its great head rattling like a gourd,
      And locks like seaweed strung on the stinking stone,
      The nightmare stumbles past, and you have heard
      It fumble your door before it whimpers and is gone:
     
      It acts like the old hound that used to snuffle your door and moan
      You thought you had lost it when you left Omaha,
      For it seemed connected then with your grandpa, who
      Had a wen on his forehead and sat on the veranda
      To finger the precious protuberance, as was his habit to do,
      Which glinted in sun like rough garnet or the rich old brain bulging through.
     
      But you met it in Harvard Yard as the historic steeple
      Was confirming the midnight with its hideous racket,
      And you wondered how it had come, for it stood so imbecile,
      With empty hands, humble, and surely nothing in pocket:
      Riding the rods, perhaps – or Grandpa's will paid the ticket.
     
      You were almost kindly then, in your first homesickness
      As it tortured its stiff face to speak, but scarcely mewed.
      Since then you have outlived all your homesickness,
      But have met it in many another distempered latitude:
      Oh, nothing is lost, ever lost! at last you understood
     
      It never came in the quantum glare of sun
      To shame you before your friends, and had nothing to do
      With your public experience or private reformation:
      But it thought no bed too narrow – it stood with lips askew
      And shook its great head sadly like the abstract Jew.
     
      Never met you in the lyric arsenical shadow meadow
      When children call and your heart goes stone in the bosom –
      At the orchard anguish never, nor avoid horror
      Which is furred like a peach or avid like the delicious plum.
      It takes no part in your classic prudence or fondled axiom.
     
      Not there when you exclaimed: "Hope is betrayed by
      Disastrous glory of sea-capes, sun-torment of whitecaps
      – There must be a new innocence for us to be stayed by."
      But there it stood, after all the timetables, all the maps,
      In the crepuscular clutter of always, always or perhaps.
     
      You have moved often and rarely left an address,
      And hear of the deaths of friends with a sly pleasure,
      A sense of cleansing and hope which blooms from distress;
      But it has not died, it comes, its hand childish, unsure,
      Clutching the bribe of chocolates or a toy you used to treasure.
     
      It tries the lock. You hear, but simply drowse:
      There is nothing remarkable in that sound at the door.
      Later you may hear it wander the dark house
      Like a mother who rises at night to seek a childhood picture
      Or it goes to the backyard and stands* like an old horse cold in the pasture.
     
     
      THE CHILD NEXT DOOR
     
      The child next door is defective because the mother,
      Seven brats already in that purlieu of dirt,
      Took a pill, or did something to herself she thought would not hurt,
      But it did, and no good, for there came this monstrous other.
     
      The sister is twelve. Is beautiful like a saint.
      Sits with the monster all day, with pure love, calm eyes.
      Has taught it a trick, to make ciao, Italian-wise.
      It crooks hand in that greeting. She smiles her smile without taint.
     
      I come, and her triptych beauty and joy stir hate
      – Is it hate?– in my heart. Fool, doesn't she know that the process
      Is not that joyous or simple, to bless, or unbless,
      The malfeasance of nature or the filth of fate?
     
      Can it bind or loose, that beauty in that kind,
      Beauty of benediction? We must trust our hope to prevail
      That heart-joy in beauty be wisdom, before beauty fail
      And be gathered like air in the ruck of the world's wind!
     
      I think of your goldness, of joy, but how empires grind, stars are hurled.
      I smile stiff, saying ciao, saying ciao, and think: This is the world.
     
     
      MULTIPLICATION TABLE
     
      If the Christmas tree at Rockefeller Center were
      A billion times bigger, and you laid it
      Flat down in the dark, and
      With a steam roller waist-high to God and heavy as
      The Rocky Mountains, flattened it out thin as paper, but
      Never broke a single damned colored light bulb, and they were all
      Blazing in the dark, that would be the way it is, but
     
      Beyond the lights it is dark, and one night in winter, I
      Stood at the end of a pier at Coney Island, while
      The empty darkness howled like a dog, but no wind, and far down
      The boardwalk what must have been a cop's flashlight
      Jiggled fitfully over what must have been locked store-fronts, then,
      Of a sudden, went out. The stars were small and white, and I heard
      The sea secretly sucking the piles of the pier with a sound like
      An old woman sucking her teeth in the dark before she sleeps.
     
      The nose of the DC-8 dips, and at this point
      The man sitting beside me begins, quite audibly, to recite
      The multiplication table.
                                              Far below,
      Individual lights can be seen throbbing like nerve ends.
      I have friends down there, and their lives have strange shapes
      Like eggs splattered on the kitchen floor. Their lives shine
      Like oil-slicks on dark water. I love them, I think.
     
      In a room, somewhere, a telephone keeps ringing.
     
     
      THE WORLD IS A PARABLE
     
      I must hurry, I must go somewhere
      Where you are not, where you
      Will never be, I
      Must go somewhere where
      Nothing is real, for only
      Nothingness is real and is
      A sea of light. The world
      Is a parable and we are
      The meaning. The traffic
      Begins to move, and meaning
      In my guts blooms like
      A begonia, I dare not
      Pronounce its name.– Oh, driver!
      For God's sake catch that light, for
     
      There comes a time for us all when we want to begin a new life.
     
      All mythologies recognize that fact.
     
     

Комментарии С.Б.Джимбинова:

THE CHILD NEXT DOOR. СОСЕДСКИЙ РЕБЕНОК
Опубликовано в сборнике стихов Уоррена Promises. Poems 1954-1956 (1957). Перевод О. Чухонцева напечатан в кн.: Поэзия США. М., 1982.

MULTIPLICATION TABLE. ТАБЛИЦА УМНОЖЕНИЯ
Опубликовано в сборнике Р. П. Уоррена Tales of Time. Poems 1960-1966 (1967). Перевод П. Грушко напечатан в кн.: Р. П. Уоррен. Избранное. М., 1982.
Rockefeller Center – группа из четырнадцати зданий, построенных в 1931 –1939 гг. в центре Нью-Йорка; там размещены образовательные и развлекательные заведения – т. н. Радио-Сити. См. также коммент. к стихотворению А. Маклиша «Строители империи».
Coney Island – Кони-Айленд, часть Бруклина, развлекательный центр Нью-Йорка

THE WORLD IS A PARABLE. МИР – ЭТО ПРИТЧА
Опубликовано в сборнике Р. П. Уоррена Incarnations. Poems 1966-1968 (1969) как часть цикла Wounds of a Soul. Перевод О. Чухонцева напечатан в кн.: Поэзия США. М., 1982.

ORIGINAL SIN: A SHORT STORY. ПЕРВОРОДНЫЙ ГРЕХ В КРАТКОМ ПЕРЕСКАЗЕ
Вошло в книгу Р. П. Уоррена Selected Poems 1923-1943 (1944). Первородный грех, изначальное несовершенство человека, его предрасположенность ко злу, наследие Адама и Евы, ослушавшихся божественного запрета (Бытие, 3:3–19). В стихотворении Р. П. Уоррена первородный грех ("it") изображен как личный невроз, как комплекс, преследующий героя на протяжении всей его жизни – ср. с образом Недотыкомки в романе «Мелкий бес» и в стихах русского писателя Ф. Сологуба.
Словосочетание «в кратком изложении» скорее всего следует понимать в ироническом смысле: история взаимоотношения героя с "it" длится всю его жизнь и окончится, судя по всему, только с его смертью.
Перевод П. Грушко опубликован в кн.: Р. П. Уоррен. Избранное. М., 1982.
the abstract Jew – очевидно, имеется в виду Агасфер, герой средневековых сказаний, обреченный на вечные скитания по земле/

Американская поэзия в русских переводах. XIX – XX вв. М. 1983.