Лето, сорок градусов каждый день, щеки загорают в тени, плавится, плавится лед, стрелка садистски медленно ползет к полудню -- и хочется уже не стремиться, спешить и успевать, а лишь упоенно следовать естественной медлительности, почти лени, как наитию, которому всегда доверял. Спрятаться под белый зонтик на укрытой под кронами веранде, и пить холодное, и пробовать вкусное, и листать (черт с ним!) идиотский глянцевый журнал, пока несут еще.
Как это называется: уверенностью? успокоенностью? порядком? -- когда все встает на свои места, когда ложное белое стирается и проступают черные пятна; когда, напротив, недооценное и недозамеченное вдруг проступает блеском в полную силу, приобретает окончательные осмысленные очертания, и уже не отпускает? -- вот этот установившийся жизненный вкус позволяет если и не расслабиться, то слегка притормозить. Прищуриться: кто, кто здесь? Ах, да: ты останься, а ты прикрой дверь, и не хлопай. Холодильником будешь хлопать дома.
И уже сами, такие же четкие, как последние предутренние сны, такие же безусловные, как детские наивные просьбы, приходят в голову планы; самые лучшие, самые верные, самые блестящие решения. Вот горит лампочка в старом немецком торшере, полглотка вина осталось, противно пищит где-то рядом редкий этим летом комар, и даже вроде бы и не думаешь ни о чем -- а вдруг вот оно, то самое, над чем раньше мучался бы недели, если не месяцы. Само, родимое, само. Ни обремененности, ни трясущихся рук, ни бегающих глаз -- ни рывочка.
Даже цепкий, пронзительный, прожигающий насквозь, не позволяющий не то чтоб соврать, а даже недоговорить полмиллиметра взгляд, которым немало уже поупражнялся -- и тот пригождается все реже и реже.
Зато со вполне ностальгическим удовольствием сходил сегодня на концерт "Ленинграда" -- как окунулся в две тысячи второй. "Вот будет лето -- поедем на дачу".
Нет, по выходным я теперь езжу к морю.