Необходимое предупреждение.

Осенняя грусть все-таки добралась и до меня. Я не хочу, чтобы этот пост читали те, кому хочется (или необходимо) сейчас светлое и радостное. Не советую, ибо там нет требуемого, скорей наоборот. Там много страшного и грустного, а прочтение того, что спрятано внутри отнюдь не обязательно. Я рассказываю о том, что произошло уже больше года назад. Для себя, в первую очередь. Пытаясь освободить душу от гнета воспоминаний и отдать переживания бумаге, пусть и виртуальной. Говорят, это помогает избавиться от многого, так же, как и рассказывание раз за разом, повторение рассказа о случившемся многим людям. Что, собственно, и происходит, когда заполняются странички виртуального дневника. Еще раз повторюсь – под катом грустное.




14 февраля 2004 года, в День влюбленных, в Москве, в аквапарке «Трансвааль-парк», расположенном в Ясеневе, произошла страшная трагедия. На весело резвящихся, ни о чем не подозревавших детей и взрослых сверху упала крыша. Бетонная, тяжелая, толстая крыша. Рухнула вся за несколько быстрых секунд. Среди людей, чудом спасшихся из этого обрушившегося на рай ада, был мой сын. Мой муж. Я. Моя подруга. Ее ребенок. Ее муж. Мы пришли туда вшестером по чудесному поводу – сынуле подруги, чудесному светлячку М. незадолго до этого дня исполнилось три годика. Мы приехали на одной машине (нашей), много смеялись, предвкушали отличный отдых и расслабление. Долго-нудно оформляли входные билеты, а детки наши заворожено толклись около огромной стеклянной стены-окна в потрясающий мир экзотического лета.

Спустившись вниз, в раздевалки, быстренько переоделись и через душевые, пикнув индивидуальными браслетами для прохождения турникета, очутились в сказке. Шум воды, пальмы, яркие лампы вверху, слепящие как настоящее солнце. Смех и гомон детей, разговоры взрослых, музыка из бара, залихватские крики и пугливые визги, доносившиеся со всевозможных водных горок. Огромное полукруглое пространство, прилепившееся одним боком к самому зданию развлекательного комплекса, по всей остальной длине полукруга ограниченное стеклянными стенами, демонстрировало прекрасный вид в заснеженный лес.

Приблизительно час мы потратили на то, чтобы ознакомиться лично с частью горок, фонтанов, бассейнов. А потом я, человек мерзлявый, стала подмерзать. И решила забраться в огромные ванны-джакузи, потому что там была горячая вода. Ванны эти, штуки четыре наверное, возвышались над зоной отдыха метра на два приблизительно. Очутившись в приятственной по теплоте атмосфере джакузи, я немедленно принялась заманивать туда же свою подругу. Она присоединилась ко мне и несколько минут мы с ней были в джакузи, а мужчины наши, каждый со своим ребенком, чудесно проводили время где-то на территории аквапарка. Наконец, подруга поймала взглядом фигурку сына, трогательно держащего за руку могучего мужа. Они брели в мелком детском бассейне, не торопясь, потихоньку, шлепая-рассекая водичку. Подруга начала оживленно махать рукой, приглашая их к нам, в джакузи, погреться. Те долго не хотели идти, долго. Она махала и махала им рукой, и губы беззвучно шевелились: «Идите сюда! Идите сюда, к нам! Идите сюда!» И она добилась своего, они пришли к нам. И этими терпеливыми, долгими, приглашающими движениями руки она спасла жизнь своим самым дорогим на этом свете людям: мужу и сыну. Потому что в той зоне, где они находились, у них было ничтожно мало шансов уцелеть.

Нас стало четверо в бурлящей, массажирующей воде джакузи. Я села на расположенную прямо под водой мраморную лавку, подставив спину под тугие струи воды. Передо мной, как на ладошке, раскинулся чудо-аква-парк. Смешные водные горки для малышей, по которым скатываются целыми семьями, со смехом и счастьем. Мелкий, по колено бассейн для самых маленьких. Фонтаны в виде причудливых рыб. Фонтаны с секретом. Визги очередной жертвы спуска по ярко-желтой закрытой трубе. Радостные гиканья пары друзей, сплавляющихся с большой скоростью по широкой черной трубе. Где-то там, в лабиринтах бассейна, выполненного в форме реки, с настоящим несильным течением, с возможностью плыть на надувном круге не спеша, проплывая под мостиками, через гроты, где-то там развлекаются и мои муж и Максимка. И еще завораживал контраст заснеженного, промерзлого леса там, за стеклянной границей между холодной и черной темнотой и теплым, почти солнечным светом. И над всей этой красотой недостижимо высокий, радостно-желтый, причудливо ребристый потолок. С гроздьями специальных ламп. Я сидела, согреваясь, и вот любовалась всей этой картиной.

Вдруг раздался треск. Похожий на отдаленный раскат, рокот грома. Как будто где-то далеко была гроза, сверкнула молния, а до нас докатился громкий, но всего лишь отзвук. Такой же звук я уже слышала. За час до трагедии. И еще за полчаса до трагедии. И в первый, и во второй раз, когда я слышала этот загадочный звук, я настороженно начинала оглядываться по сторонам, пытаясь увидеть, узнать, что стало причиной достаточно громкого треска. Однако вокруг шумела вода, разговаривали громко и весело люди, в баре официант носился между столиками, с горок все также съезжали смельчаки, словом, никто и никак не реагировал на это. Подумав, что, вероятно, где-то там, наверху горки, уронили что-то тяжелое на пластмассу самой трубы, я продолжала купание. Потом, уже на допросах у следователя, я узнала, что многие пострадавшие в тот день слышали эти странные звуки, причем, несмотря на отсутствие часов у большинства из купающихся, время звуков все определяли одинаково. Именно за час и за полчаса до обрушения.

Теперь я совершенно точно, определенно, на всю свою жизнь запомнила, что означает этот звук. Потому что, когда этот рокот, треск раздался в третий раз, в 19.15 по московскому времени, на наших глазах и на наши тела и головы стала обрушиваться злополучная крыша. Бетонная. Толщиной в несколько кирпичей. С огромной высоты. Все началось из одной точки, как мне показалось. Как будто вдруг оттуда, с высоты, выпал небольшой кусочек. И на фоне желтого «неба» немедленно зачернела дырка. В следующие доли долей секунды эта дырка стала больше, и больше, и больше, от нее разбегались ужасающими, потрясающими воображение, вселяющими ужас черными змеями трещины. Трещины вспарывали гладь желтого, уютного «неба» и, разрываясь на отдельные куски, падая огромными пластами, по всякому, по разному, страшно, необратимо, небо рушилось. И рушилось. И рушилось. А мы смотрели на это не отрывая глаз, насмерть завороженные картиной катастрофы. Настоящей, некиношной, ужасно-жутко страшной, смертельной катастрофой. Я долго рассказываю, хотя в реальности прошло буквально несколько секунд с момента падения первого бетонной глыбы в детский бассейн до момента, когда эти куски уже падали на нас. И совсем уж на микрон секунды я поняла, что вот сейчас я умру. Навсегда. Не понарошку. Что-то больно-твердо ударило меня по голове. По уху. Снова по голове. Словно грубо стукнули в плечо. Пнули еще раз в спину. «@%#, Ж.!, надо бежать отсюда» - сказала я прямо передо мной стоящему мужу подруги. Почему я выругалась, я вам не могу сказать. Просто так сказалось. А в это время воздух, наполненный бетонной пылью и паром, уже разрезали крики неподдельного ужаса, безумной боли, страха, паники. Плач, истерический плач испуганных детей. Рыдания ребенка, которому страшно больно, у которого что-то произошло. Люди, люди кругом. Хаос и апокалипсис мгновенно воцарился вокруг, за доли секунды превратив на глазах райское место в чудовищное место уничтожения живых людей. Детей и взрослых. Падает огромный кусок, размером по площади с крышу автомобиля. Падает вертикально. Прямо вплотную к Ж. Он вдруг сереет мгновенно, а его глаза теряют ясность и сознание. Он на моих глазах уходит под воду. Я в ужасе тащу его на поверхность. Он большой, серьезно-габаритный мужчина. Славу богу, вода приводит его в чувство, он выныривает. Глаза обалдело-убитые, и в них боль. Такая боль, что хочется съежиться. Но не сейчас. «Идти можешь?» - утвердительный кивок. Я свешиваю голову вниз, с высоты этой гребаной ванны. Высоко. Ванны эти для красоты обложены неровным, с острыми краями, гранитными камнями. Я свешиваюсь на руках и ползу, обдирая тело, понемножку вниз. Черт, внизу - клумбы из камней, из красивых, мокрых и скользких камней. Как спрыгнуть на них и не переломать ноги? Падаю. Более-менее удачно приземлилась. Ору наверх, чтоб ребенка на руках спускали. Трехлетний малыш подруги кричит в голос, захлебывается слезами. Голенький, маленький, беззащитный мальчик. Ему смертельно страшно сейчас. Кругом грохот жуткий, падают куски бетона, стоны и крики, кто-то визжит, кто-то орет. Я цепляю его щупленькое тельце. Все, ребенок рядом. Теперь подруга. Быстрей, быстрей. Приземлилась очень неудачно, на колено одно. Но встает, славу богу. Теперь ее муж. Давай, давай солнышко, чудом каким-то, но он с нами. Это человек, на спину которого на моих глаза упала бетонная плита! Не знаю, каким усилием воли он двигает свое тело. Я только рада, что он тоже выбрался из ванн, где мы были как в западне. Мы устремляемся вглубь комплекса, к барной стойке. Там царит откровенная паника, окровавленные, запыленные бетонной крошкой, мокрые и голые люди мечутся, бегут все в разные стороны, беспорядочно сталкиваются, кричат. Средь них официанты, повара – такие же напуганные и беспомощные, не понимающие что произошло, куда и как бежать.

С того самого момента, когда я поняла, что вот действительно, по настоящему, всамделишному и страшному, вся крыша рушится окончательно, у меня внутри стало как-то тысячелетне стыло. Застылая, заледенелая душа. В середине которой с каждым биением сердца, обжигающе-горячими, кровавыми сгустками, стали выплескиваться две мысли: Максим. Илья. Максим. Илья. Максим. Илья. Каждый выплеск, каждый, содержал такое огромное количество микромыслей, что мозг, пытаясь избежать перегрузок, остановился только на именах. Организм проживал миллиард микромыслей: где они. что с ними. как их найти. как отсюда выбраться. что мне нужно для их спасения. у кого можно спросить. куда идти. как сделать это быстрее. как отыскать их среди паникующих людей. как увести друзей в безопасное место. что случилось.где выход. как найти ребенка. мужа. ребенка. мужа. И бесконечная череда настолько могла перегрузить мозг, что голова начала соображать по другому – эти мысли не формировались, не оформлялись, их даже на отдельные составные части нельзя было разделить. Просто фон, излучающий, резонирующий, но фон. Трансформация миллиардных переживаний в конкретно-именное, не произносимое вслух, двигала мной. Я держу подругу или ребенка, я не помню, помню, что за руку. Крепко. Продираясь сквозь толпу. Я слышу сквозь все крики плач сына подруги. Это хорошо, это значит, он здесь, он идет, он не затерялся. Я оглядываюсь, стараясь не выпустить из зоны зрения мужа подруги. Он тоже идет. Выглядит плохо. Но идет, идет родной мой, хороший. Только дойди, ты здоровый, мы не дотащим, не дай бог что.

Я выхватываю из толпы официанта. В белой рубашке. На манжете кровь, не его – кто-то схватил его за руку, видимо. Глаза растерянно-испуганные. Я пригвождаю его за плечи к стене. Я смотрю прямо в глаза и медленно, четко и громко спрашиваю: «Где выход?» Паренек, молоденький паренек, испуганно бормочет: «Я не знаю, я не знаю, я не знаю где выход». Я не отпускаю, я четко и жестко задаю следующий вопрос: «Есть ли у тебя в кафе, в подсобке, на кухне что-то тяжелое. Молоток. Лом. То, чем можно приподнимать плиты».
– Нет, ничего нет. Нет, правда.
Я мгновенно теряю какой-либо интерес к нему, буквально отпихиваю от себя, мы продолжаем двигаться дальше. Дядька-повар. К стене его.
-Выход!
-Нет здесь выхода.
-Огромный нож? Тесак? Молоток? Что-нибудь дай! – он потерянно протягивает мне столовую ложку, что зачем-то держал в руке.
Опять мимо! Мы идем дальше, по направлению движения большинства, хотя многие идут на встречу. Максим. Илья. Максим. Илья. Господи, помоги им! Где же они могут быть? 5 тысяч квадратных метров площади. Хаос. Где искать? Как найти выход? Не просто выход в безопасное место, а туда, откуда я смогу сориентироваться в этом чертовом аквапарке, чтобы вернуться в бассейновую зону. А внутри жгет напалмом, выжигает все подчистую, бесконечная вереница двух самых дорогих имен: Максим. Илья. Максим. Илья.

Чудо. Мы в раздевалках. Я узнаю местность. Мгновенно. Вперед. Скорей. Быстрей. Здесь тепло, светло, контрастно мирно с тем, что творится Там. В аду. Все, я могу спокойно оставить здесь своих друзей. Сыночек подруги, детка, плачет безутешно - солнышко, все хорошо. Кидаю: «Я сейчас вернусь. Никуда отсюда не уходите, ждите. Я только своих приведу и все. Ладно?»
И я бегу по скользкому кафелю через душевые к входу непосредственно в зону обрушения. Яркий свет. Чистейший, белоснежный кафель. Кровь. Всюду кровь. Валяются мужчины на этом кафеле. Все в крови. Грязные. На белом. И к каждому с непостижимым, нереальным замиранием сердца, просто с остановкой сердца бросаюсь. Не мой. Не он. Не Илья. У одного хлещет из ноги кровь фонтаном. На белые стены. Беру его руку, с силой прикладываю к вене (артерии? я точно не знаю) выше раны. Кровь перестает бить фонтаном. Ору почти в ухо – держи руку так, ни в коем случае не отпускай, понял меня? Он кивает головой. Бегу дальше. Еще мужик. Еще. Сколько раненых! Захлебывающийся плач детей разного возраста отталкивается от мокрых кафельных стен, эхом стучится в потолок, залезает в уши, в мозг, плавит, выжигает все внутри.

Максим. Илья. Я кричу эти два имени. Громко. Четко. Без визга и плача в голосе. Изо всех сил, на грани срыва горла. Методично. По очереди. Максим! Илья! Максим! Илья! Освещенная душевая заканчивается. Здесь турникет. Был. А за ним оазис. Был. Теперь здесь есть ад. Темнота абсолютная. Пар, пар, пар. Страшные глыбы. Снег. Торчащая арматура. Стекловата. Кругом битое стекло. Покореженные турникеты, остатки пальм. Какие-то тени на фоне снега. Крики. Стоны. Круглая равнодушная луна на небе. От нее идет неясный, но все-таки свет. Я начинаю штурмовать эти страшные горы. От какой-то смутной тени сбоку доносится голос: «Помогите!» Мне протягивают ребенка. Мальчик, девочка – не знаю, не видно. Лет 5. Я хватаю в охапку, ору: «Взяла!». Тащу к душевым. Дотащила в безопасность. Она (он)? испуганно плачет. Это хорошо, значит, повреждений серьезных нет. Я оставляю этого ребенка, направляя его движение вглубь раздевалок. Он в безопасности. Я опять лезу. Проклятая стекловата. Ледяной снег. Все воспринимается отстранено. Острые края бетонных плит, арматура, ямы – можно провалится в бассейны, засыпанные сейчас обрушившимся потолком, куски стекла – не страх, а просто все это очень сильно мешает лезть дальше. Я гоню прочь, не подпускаю и на километр чувство тоски, бессилия, безнадежности, обреченности, страха, отчаяния, паники, ужаса. Я отказываюсь напрочь от них, а чувства-враги плывут шлейфом надо мной, ищут, куда бы вонзиться, прицеливаются, облюбовывают местечко послаже, поуязвимей. Вон, прочь отсюда, ни за что!

Опять откуда-то из глубины ада – мужик? женщина? не разглядеть. Опять суют ребенка – точно девочка, лет 12, наверно. Тащить не получается, мы пробираемся с ней к спасительному свету, балансируя, я подстраховываю. Оставляю там, в тепле. Я опять ползу. До одури медленно, как мне кажется, неуклюже. Я все время, не переставая, все также методично, зову своих. И два этих имени – есть единственные мои мысли сейчас. Я цепляюсь за края гранитных плит и ломаю ногти, ноги постоянно проваливаются куда-то между кусков крыши, я выдираю их оттуда, досадуя и ругая себя за задержку в движении.

Как вспышка молнии - я вижу островок наклоненной плиты. На нем мой Максим. Он дрожит такой крупной дрожью, что это заметно даже при неярком свете луны. У меня пропадает дыхание. Я в прыжок преодолеваю расстояние между мной и им. Я лихорадочно, быстро ощупываю его всего. Я говорю-говорю-говорю что-то квази-спокойное, радостное чуточку, успокаивающе, подбадривающее. Душа рвется на куски. Я вижу и кровь на голове, и его слезы, и слышу его дрожащий голос. Внутри меня все корчится от жалости к моей кровинке. Внутри меня все ликует – он живой, в сознании. Я слышу свой голос, успокаивающий ребенка и через равные промежутки времени кричащий второе имя – имя мужа. Шестилетний мальчик, отрада сердца, награда небес, самое дорогое и беззащитное, что есть у нас, центр нашего миросоздания, солнце, луна, космос, вселенная. Господи, как ты выбрался? Я тащу его в раздевалку, а он рассказывает, сотрясаемый крупной дрожью, стучат зубы, голос потрясенный, в ужасе. Вдруг раз – и все. Темнота. А потом он увидел какую-то дырочку. И в нее пролез. А потом какой-то дядя или тетя ему помогли перебраться поближе к выходу. А потом ты, мамочка, пришла. Мама, а где папа? Мамочка, а где папочка? И такой смертельный ужас в то, что папа потерялся он вкладывает, такая в этом вопросе любовь к нему, просто до дурноты физической становится жутко. И он плачет, и плачет. А я несусь с ним на руках по безумно скользкому кафелю, обещаю немедленно пойти и разыскать папу, любимого ненаглядного папочку, самого лучшего папочку, конечно же разыскать и сразу к тебе его, Максимушка. Я чудом держу равновесие, кричу подругу. Та выходит из-за шкафчиков, я сую ей ребенка и убегаю, на ходу успокаивающе крича Максиму: «Сына, я буквально на минутку, за папочкой».

И опять лезу, лезу по этим злобным горам. Я все дальше, все глубже. Я вязну в стекловате, я срываюсь в какую-то воду, я падаю и встаю, руки замерзают, скрючиваются, плохо цепляются за выступы, ноги вихляются, подворачиваются, соскальзывают. Я кричу теперь только одно имя: Илья. Илья. Илья. Неясные силуэты, такие же, как мои, крики женщин, разыскивающих своих близких. Мертвые тела. Чьи-то сдавленные тяжелые рыдания. Я обострившимся до невозможности зрением вижу в 50 метрах от себя, меж каких-то полузасыпанных бассейнов знакомую родную фигуру. Всклокоченные волосы. Слышу его крики: «Максим! Максим!» И нажим такой чудовищно тяжелый на последний слог. Ужас, страх, горе, боль, надежда, отчаяние, решимость в его зове. У меня эти крики на сердце выжжены тавром. Печатью ужаса и горя. Иногда неловко повернешься в чувствах, или мысль острая толкнет, или ассоциация подножку подставит – как закровит шрам, пронзит боль с ног до головы. А потом вроде ничего, отойдет. И почти не чувствуешь. Если аккуратно.
Я ору изо всех своих сил. Он не слышит меня, он повторяет и повторяет свое. И ищет. Это страшно, когда ты видишь мужа, а он ищет ребенка. И страшно потом услышать от него, как он искал его везде. И шарил руками по дну холодного бассейна тоже. Присаживался на корточки и медленно, страшно, шарил, широко захватывая воду. Это выше разума. Это запредельно, невыносимо страшно.

Я тащусь, переползаю, перелезаю, падаю, поднимаюсь, сбиваю и ноги, и руки. И кричу ему, кричу. Вот он рядом. Я разворачиваю его руками и ору прямо в лицо: «Максим со мной! Он с друзьями! С ним все в порядке! Ты слышишь меня, Илья, родной, ты слышишь?» Муж и слышит, и не слышит меня. Видит и не видит. Он в глубоком шоке.
- Кать, где Максим? Где Максим, Кать?
- Он у подруги! С ним все в порядке! Ты слышишь? Все хорошо! Максим с нами! Пойдем!
- Кать, где Максим? Максим где, его нигде нет, где он, с ним все в порядке?
- С ним все в порядке, он со мной.
- Кать, с ним все в порядке?
- Идем отсюда. К Максиму, идем.
И мы ползем, перелезаем уже вместе. И он все спрашивает. Спрашивает. Когда начала падать крыша, ему в первую же секунду на голову упал бетон. И он потерял сознание. Рассказывал так примерно – вот купаются с Максимом, услышал звук какой-то сверху, голову поднял и все. Темнота. Когда он очнулся, Максима рядом не было. И он стал его искать. Ходил. Искал. Звал. Почти не соображая от боли. У него, потом выяснилось, было сильнейшее сотрясение мозга, черепно-мозговая травма. И на кисть руки ему упала глыба. Раздроблена кисть. Мы карабкаемся по мерзлым этим горам, то попадая в снег, то в стекловату, то в стекло, то бьемся коленками об углы, то проваливаемся почти в воду и мучительно долго выкарабкиваемся. Кусок бассейна. Как прорубь. Все остальное – засыпано. В этой бассейновой проруби девушка. И парень, наполовину из вод высунут, на бортике голова. Девушка плачет в истерике, кричит «Помогите! Помогите! У него сердце!» Я останавливаюсь. В спину втыкается муж. Он идет на автопилоте, бессознательно практически. Потому что надо идти. Стой, говорю. Давай будем сейчас помогать.

Я склоняюсь над прорубью, девчонка кричит, захлебывается от горя: «У него сердце слабое! У него что-то с сердцем! Помогите!» Мы с мужем хватаем парня за руки. Он страшно тяжелый. Неподъемный. Я кричу туда, вниз, девушке. Грубо кричу, намеренно грубо: «Не ори! Вылезай давай быстро. Помогать нам будешь!» Она испуганно затихает, быстро выбирается. Мы тянем его втроем. Вытащили, я опять ору: «Хватай руку». Вторую руку всучиваю мужу, пытаюсь тащить ноги. Он тяжелый. Мы медленно-медленно продвигаемся. С остановками, во время которых мы просто кладем парня в снег. Я думаю про себя, что он мертвый. Он какой-то слишком синий, даже с учетом лунного освещения. И он несоразмерно тяжелый. Но мы тащим. Через 20 метров вижу силуэт мужчины. Прошу его – помоги! Он молча, беспрекословно подчиняется. Становится легче. Уже виден свет спасительной раздевалки. Девочка худенькая откуда-то из темноты выныривает. «Помогите!» - просит меня. Но идет сама, не хромает вроде, только плачет. Беру ее замерзшую ладошку, обхватываю ей мои трусы от купальника – и прямо в уши твержу: держись вот здесь, поняла? Изо всех сил держись! Понятно? Та вцепляется в ткань, я чувствую по натяжению, что она рядом. Уже метра за два до раздевалок, видимо, ее мама, девочка ей кричит. Мама в шоковом состоянии, бредет куда-то как робот. Черный совместный купальник. Полное белое тело. С головы на грудь стекают струйки крови. Но она идет, говорит, значит, все в порядке. Я командую девочке схватить мать за руку. Мы идем чудовищной змейкой. Мы ползем. Падаем. Оступаемся. Обдираемся. Мы добрались. Кладем парня в душевой. При свете цвет его лица не нравится мне еще больше. Откуда-то подскакивает парень из местных спасателей. Начинает искусственное дыхание. Девчонка прильнула к своему любимому, плачет горько-горько. Что у них было сегодня? Годовщина знакомства? Признание в любви? Решение пожениться? Я так и не знаю, что стало с тем парнем.

Купальник оттягивает детская ручка. Солнышко, теперь бери свою маму крепко-крепко за руку и веди ее туда. Там сейчас уже врачи приедут – и они бредут по душевой. Она, маленькая девочка, ведет свою маму. В безопасность. Меня снедает беспокойство за сына. Мы быстрым шагом (муж не может бежать) идем к шкафчикам, я зову подругу. Все. Мы все в сборе. (дальше)